Тайное оружие полковника Аббаса

- Знаете, из чего я соорудил этот обелиск?

Полковник Гидеон Аббас смотрит на меня испытующим взглядом.

- Из чего?

- Догадайтесь!

Под алыми цветами, в которых утонул странный на вид обелиск, различаю стволы «калашниковых», М-16 и другого армейского стрелкового оружия.

- Эти винтовки уже отстреляли свое… - уточняет полковник Аббас. – Я собрал их в связку, а в середине посадил дерево, чтобы показать: жизнь – это не только войны. Наша жизнь не черно-белая, она - цветная.

Пожалуй, именно здесь, в живописной горной деревне Пкеин в Галилее, острее всего ощущаешь многоцветие привычной израильской жизни. Только что мы с полковником Аббасом прошлись по узким улочкам Старого Пкеина. На пятачке площадью в 150 квадратных метров древняя (2000-летней давности!) синагога соседствует с друзским молельным домом и католической церквушкой.

В последние годы в Пкеине стремительно растет мусульманская община, но до старой друзской части деревни она пока не добралась.

- Много-много лет назад в дом моего отца Наджиба вселились две семьи арабов-христиан, а всего в этом дворике, которому не менее трехсот лет, проживало пять семей, - говорит полковник Аббас, подойдя к воротам старинного дома. Расположен он в двух шагах от площади, на которой высятся непривычные глазу европейца скульптуры. Первая символизирует мифологического друзского мудреца, другая - бесстрашного воителя.

Прямо под статуями течет лазурная вода из горного источника. Рядом высится дерево с густой раскидистой кроной («Ему не менее 150 лет», - уточняет Аббас).

- В былые времена старейшины друзской общины собирались на этой площади на совет, но не только, - рассказывает Гидеон Аббас. – Вся жизнь Пкеина вращалась вокруг этого источника: пастухи приводили сюда скот на водопой… Девушки наполняли здесь водой ведра, а женихи тем временем исподтишка присматривали себе невест…

Ощущение сюрреализма усиливается в доме Наджиба Аббаса: седой, как лунь, старец будто сошел с картины средневекового художника. Отцу полковника Аббаса 103 года. Старейшина. Признанный в друзской общине религиозный авторитет…

Гидеон (Ждан), сын Аббаса, избрал путь воителя, что, впрочем, нисколько не помешало ему стать таким же мудрецом, как отец. В Армии обороны Израиля (Гидеон призвался в 1960 году уже после окончания Учительского семинара) сын друзского старейшины из Пкеина прошел нелегкий путь: начинал пехотинцем, а дослужился до командира элитных боевых подразделений.

- Пехота – самый опасный род войск… - замечаю я.

- Вы абсолютно правы, - подтверждает Аббас. – Пехотинец должен быть сильным, выносливым, смелым. А главное – ему приходится участвовать в операциях, которые проводятся вдалеке от дома. Вот и мне с 1971 по 73-й год довелось служить на Синае под командованием Арика Шарона. Я был командиром патрульного подразделения.

Родной язык Гидеона, клан которого обитает в деревне Пкеин не менее 400 лет, конечно же, арабский. Язык врага!

- В задачи моего подразделения входило недопущение инфильтрации с Синая террористов и предотвращение диверсий, - объясняет полковник Аббас.

Друзские бойцы, которыми командовал Аббас, считались в ЦАХАЛе самыми дерзкими и бесстрашными. Подтверждение – почетные грамоты, которыми увешаны стены не только салона, но и всего дома офицера-друза.

- Много лет назад, когда я командовал воинским подразделением на Синае, Арик Шарон отдал нам приказ прочесать один заповедный уголок, - вспоминает Гидеон. – Там в пещере я случайно обнаружил необычный  камень. Ему наверняка несколько тысяч лет. У меня с юности тяга к камням – вон какая коллекция собралась во дворе моего дома… Этот камень я назвал «мозг» - похож, не правда ли? А этот – «слон», а вон тот…

Увлечение археологией наложило отпечаток на убранство дома Аббаса, расположенного на главной улице Пкеина. Над крышей развевается бело-голубой израильский флаг. В салоне, однако, мое внимание привлекает другое полотнище, смахивающее на флаг крайне недружелюбной к нам Сирии.

- Это – знамя израильских друзов, оно скроено из полотнищ пяти цветов, - объясняет Аббас.

Ошибается тот, кто причисляет друзов к арабскому сектору. Хотя более чем  120-тысячная община изъясняется по-арабски, с 1961 года в удостоверениях личности ее представителей фигурирует вполне конкретная запись: «друз».

 Полковник Аббас с внуками

До середины 80-х социальные и экономические проблемы друзов решались в так называемых «арабских» отделах министерств и ведомств, что вызывало у демобилизованных солдат, полицейских и сотрудников Главного управления тюрем искреннее негодование. В отличие от арабов, подавляющее большинство которых (за исключением нескольких бедуинских кланов) отродясь не служили в ЦАХАЛе, друзы еще до провозглашения государства записывались  добровольцами в ХАГАНу, а в 1948 году влились в армию - и тоже как волонтеры. В 1956 году старейшины добились своего: на друзов был распространен Закон о всеобщей воинской повинности. Религиозная традиция предписывает друзам проявлять лояльность любому государству, давшему пристанище этому вечно гонимому мусульманами народу.

Вот уже более полувека друзских шейхов в традиционных черно-белых одеждах можно видеть на церемониях принесения присяги в элитных частях ЦАХАЛа.

На этом снимке запечатлены жители деревни Бейт-Джан

Выделяются их головные уборы и на мероприятиях, проводимых по случаю Дня памяти: сотни друзов отдали жизнь, защищая Еврейское Государство.

А это - друзские шейхи из деревни Ярка

Вот и в канун 64-й годовщины Независимости Израиля церемонии памяти прошли практически во всех друзских деревнях Галилеи, включая Пкеин. Здесь также воздвигнут монумент, на котором высечены имена друзских воинов, павших смертью храбрых на передовой.

Что же касается полковника Гидеона Аббаса, то он всего лишь однофамилец  Махмуда Аббаса по кличке Абу Мазен. Однако, кроме фамилии, между  полковником ЦАХАЛа Аббасом и отрицателем Холокоста Абу Мазеном – ничего общего. 

Дани Кричман: «русский» воин-десантник

«Электростанцию строили вручную. Оборванец Митя Кричман таскал на своем горбу мешки с цементом, 50 килограммов каждый, копал  мотыгой траншеи, толкал тележки с землей. Солнце печет беспощадно, тележка неподъемная, земля в ней тяжела, как жизнь. В Европе и Америке эту работу выполняют механизмы, а здесь приходится уродовать спину. Волдыри на ладонях лопаются, и когда моешь руки  под краном холодной водой, тебя обжигает, будто это не вода, а спирт. Митя работал вручную и мечтал о механизмах. А еще он мечтал о евреях – детях торговцев и врачей, которые станут механиками, конструкторами, слесарями, инженерами, металлургами, сталеварами. Когда появятся у нас механизмы, к вечеру мы будем не так уставать и останутся силы на чтение, танцы, на занятия любовью с Бертой. Кричман мечтал о заводе.

Пурим: иерусалимская прелюдия

Прокатившись сегодня по столице на трамвае, я сделала неожиданное открытие:  если Израилю и удалось добиться того, чтобы Иерусалим стал де-факто единым и неделимым, то исключительно благодаря пуску в эксплуатацию этого тяжеловесного серого «динозавра»!

Купив в автомате за 6 шекелей 60 агорот билет и втиснувшись у центрального автовокзала в вагон, обращаю внимание на еще один неопровержимый факт: «ужастики» относительно ликвидации женщин как класса изрядно утрированы.

Доказательства?

Пожалуйста!

Грозный «хареди» преспокойно соседствует не только со мной, но и с молодой арабкой, поднявшейся в трамвай с коляской. И никто ни на кого не посягает, никто не гонит никого в хвостовую часть вагона.

Преодолев невидимую «зеленую черту» - границу прекращения огня 1949 года, трамвай, отчаянно звеня, въехал в «оккупированный» Восточный Иерусалим. Я вышла у Шхемских ворот, а сосредоточенные пассажиры поехали дальше – в Писгат-Зеэв, соседствующий с Шуафатом.

При этом ни один араб (в вагоне их было куда больше, чем нас) не проклинал «сионистских захватчиков» и к «освобождению Палестины» не призывал.

Дотопав пешком до Яффских ворот, сворачиваю на Мамилу: а вдруг там уже начались гуляния по случаю Пурима?

Но нет. Вместо подростков в карнавальных костюмах по магазинам торгового центра деловито снуют монахини да жители восточных кварталов.

(Чтобы посмотреть фотографии в натуральную величину - кликайте, не ленитесь!)
В последние пару лет арабов на Мамиле ничуть не меньше, чем евреев и иностранцев, причем как среди покупателей, так и среди сотрудников грандиозного комплекса. Во многих фирменных магазинах жителей Восточного Иерусалима можно видеть за прилавком. Что же касается покупательной способности, то арабы предпочитают добротные дорогостоящие вещи. Неужто благодаря тому, что в восточной части столицы налоговая инспекция не проводит столь широкомасштабных акций по выявлению неплательщиков, как в еврейских кварталах?

Впрочем, не будем гадать, а просто констатируем еще один факт: шопинг, подобно транспорту, также наверняка является гарантом целостности столицы. Вряд ли после покупок и кофепития на Мамиле модницам Восточного Иерусалима захочется отовариваться в тусклых однотипных магазинах по месту жительства.

Пурим настиг меня уже на бульваре Бен-Иегуды.

Уроки в школах закончились – на улицы высыпали малыши и старшеклассники.

В толпе – в десятках версий и экземпляров - преобладает царица Эстер.

Юноши, вырядившиеся в девушек, и девушки, за спиной у которых выросли крылья, чинно вышагивают по отполированным камням мостовой.

Определить, кто тут Петя, кто Сережа, достаточно сложно, да и к чему?

Главное – сохранить карнавальные костюмы до завтра. Идеально – до четверга, когда на Мамиле грянет красочная «адлояда».

С наступающим!

Всё не так уж плохо, как может показаться на первый взгляд – после прочтения полных драматизма сообщений израильских СМИ. Даже убедительную победу Биби в Вашингтоне мастера по формированию израильского общественного мнения пытаются облечь в траурные одежды: мол, если проанализировать язык тела и жестов американского президента и израильского премьера, сходу замечаешь, что никакой химии между ними нет.

И не должно быть! Ведь если бы между Бараком Хусейном Обамой и Биньямином Бенционовичем Нетаниягу возникла химия, в восточной части Иерусалима рельсы уже разобрали бы на железные прутья и обуянная гневом толпа исламистов наверняка бы поперла освобождать от нас Палестину. А так… Нет химии – нет и новой интифады. Зато надвигаются выборы. В Америке. И терять голоса могущественных евреев Обама не собирается. Оттого и решил отложить на потом давление на Израиль.  

Однако всезнающая израильская пресса «тактично» умалчивает об истинных причинах, заставивших Обаму взять time out. Сообщать о дипломатических победах, поднимая мораль нации,  в наших краях считается моветоном. Желтая пресса красит мир в монотонно черный цвет, пытаясь загнать народ в депрессию. Ведь что важнее для будущего Израиля: тактическая победа премьера или нагнетание внутренней напряженности, которая рано или поздно таки выгонит на улицы исстрадавшийся под бременем дороговизны и налогов средний класс, дальновидно припарковавший автомобили престижных марок на удаленной от городской площади бесплатной автостоянке. И тогда, на пике «израильской весны», Биби со своим не слишком левым (скажем прямо) правительством заслуженно загремит в оппозицию, а к власти придет социально справедливая  «Кадима» с Яиром Лапидом и  активистами «Шалом ахшав». Иерусалим справедливо разделят, «правых экстремистов» выпрут из Иудеи, Самарии и Иорданской долины. И тут же - "ахшав" - воцарится в Израиле полный, тотальный «шалом».

Я вообще-то тоже за мир, но - без принятой у арабов приставки "справедливый". И столичный трамвай я ни за какие бублики не променяю на бумагу, на которой наклепают текст очередного договора. Пущай себе ходит через спаянный железными рельсами Иерусалим.

А с договором (как, впрочем, и с дракой за Мамилу, львиная часть которой расположена в восточной части города) можно и подождать. Восток – дело тонкое. Где тонко (посмотрим на Сирию, которой Ольмерт буквально четыре года назад хотел передать Голаны!) – там и рвется…

Танцуют все!

Оказавшись не так давно в Старом городе Иерусалима, я застала на Мамиле сюрреалистическую картину: сотни школьников (старшеклассники и "мелюзга") самозабвенно плясали.

В какой-то момент к ним присоединились исполнительницы танца живота.

Вокруг восторженно рукоплескала толпа.

Энергия танца, помноженная на волшебную энергетику Иерусалима...

В ста метрах - Яффские ворота, крикливый арабский рынок, в пяти минутах ходьбы от него - Храм Гроба Господня, а неподалеку - Стена плача с нависающей над ней громадиной Храмовой горы...

Сюрреализм...

Инна Винярская: женский портрет на фоне Иудейских гор

Знаете ли вы, что историю создания поселения Ткоа надобно писать по-русски и в женском роде, тщательно избегая стереотипных фраз об "отцах-основателях"?

Жаботинский был прав

Имя Инны Винярской известно в Израиле многим: она является ведущим сотрудником Дома наследия величайшего поэта Ури-Цви Гринберга. Но мало кто знает, какая неординарная судьба скрывается за этим именем.

Уроженка Одессы, выпускник Гидрометеорологического института, Инна вышла замуж за Марка Винярского, окончившего Институт инженеров морского флота. В городе на берегу Черного моря родилась дочь Юля.

Устроиться по специальности Инне не удалось: работать пришлось в Одесской обсерватории. Позднее друзья пригласили Инну в заводское бюро, где она занималась физикой.

- А потом меня оттуда уволили, потому что, с точки зрения начальства, слишком много собралось в бюро евреев, - вспоминает Винярская.

Внезапно - один за другим - умерли бабушка, дедушка, а потом и мать Инны.

- Для меня это был жуткий удар, - рассказывает она. – Вскорости после смерти мамы мы с Марком и Юлей переехали в Подмосковье, в Апрелевку…

Марк начал работать инженером на заводе "Борец", а Инну один из друзей Винярских устроил физиком в лабораторию НИИ "Промгаза".

Однажды Марк вернулся с работы взволнованный.

"Слушай, - сказал он жене, - по-моему, Жаботинский очень даже прав"…

"При чем тут Жаботинский?" – удивилась Инна.

- Марк напомнил: есть у Зеэва (Владимира) Жаботинского фельетон о том, как в Одессе хоронили матроса Вакуленчука, - рассказывает Винярская. - В порту собралась толпа. Один за другим выступали замечательные ораторы – каждый с большим кадыком и кудрявыми волосами – и произносили речи. Жаботинский стоял в толпе с простыми мужиками. И когда на трибуну взлетел очередной оратор с курчавыми волосами, один из мужиков сказал другому: "Опять эти жиды учат нас жизни"… Мой Мафа (так мы звали Марка, благословенна его память) пришел от этого фельетона в восторг: "Прав Жаботинский: чего ради мы сидим в Подмосковье?!"

Доработать в бюро до отъезда Инне не удалось.

- Как только замдиректора узнал, куда мы собираемся, вызвал моего начальника Шуру Калину и сказал: "Что, твоя Винярская намерена занять пост Голды Меир? Не пройдет!" – вспоминает Инна.

"А если пост пониже?" – попытался отшутиться Шура Калина. С юмором в начале 70-х у советских чиновников была напряженка. Пришлось Инне устроиться в Апрелевке на почту.

- Очень "интеллектуальная" работа, - иронизирует она. – Зато именно там, прямо в почтовом отделении, я спустя два с половиной года получила разрешение на выезд.

Инна тут же бросила работу и объявила: "Всё, бабы, меня нет!"

"Как? Тебе ведь полагается еще одна зарплата?!"

"Ничего не хочу", - воскликнула Винярская и бросилась на радостях домой…

Впервые на землю Эрец-Исраэль Винярские (Инна, Марк и 12-летняя дочь Юля) ступили в 1973 году.

- Война Судного дня только что окончилась, но в Галилее еще спорадически стреляли, - вспоминает она.

Полгода Винярские прожили в Цфате ("Он до сих пор остается моим самым любимым городом, - говорит Инна. – Мы завели массу друзей, но работы там не было – разве что в гостинице или на чаеразвесочной фабрике").

Однажды учащихся ульпана повезли на экскурсию в Иерусалим.

- Автобус поднялся на Масличную гору, - вспоминает Винярская. – Оттуда мы любовались тем местом, где должен стоять Храм. Не было среди нас никого, кто бы не плакал. Мы с Мафой решили: "Остаемся!"

Винярские перебрались в Иерусалим. Арендовали квартиру в новом по тем временам квартале Армон а-Нацив ("Весь он состоял из восьми домов", - вспоминает Инна). Оба устроились в компанию "Мануэй Бейт-Шемеш".

Инна попала на работу по недоразумению: польский еврей, помогавший Винярским в трудоустройстве, бегло посмотрел ее одесский диплом, подтвержденный и заверенный в израильском министерстве образования, и слово "метеорология" (огласовок нет!) прочел как "металлургия". А Инна промолчала и спорить не стала. Потому как спорить на иврите пока не умела.

- На этом предприятии мы проработали три года, - вспоминает Винярская. - Познакомились с замечательной женщиной - журналистом Рахель Инбар. У нее и родилась идея создать поселение типа тех, которые уже строились в разных местах активистами движения "Гуш-Эмуним". Мы на том этапе еще мало знали о поселенческом движении, но Рахель заразила нас идеей основать смешанный поселок, в котором будут жить светские и религиозные, репатрианты из России и из Америки и, конечно же, сабры… Вот мы и записались к Рахель в "гарин" (поселенческое ядро).

Однажды в пятницу Рахель пригласила Винярских в очень необычное место. Называлось оно "Маале Адумим".

- Приехав, мы увидели на горке крошечный поселок, - вспоминает Винярская (сегодня Маале Адумим – город со всеми вытекающими последствиями). – Познакомились с потрясающими людьми. Им тоже пришлась по душе идея создания смешанного поселения. Всю субботу, перебивая друг друга, мы строили планы. А на следующей неделе я встретила в Иерусалиме женщину, и она спросила: "Ну, вы уже записались на дачу?" - "На какую дачу?!" - "Рахель Инбар собирается строить дачный поселок". Я возразила: "То, что собирается строить Рахель, - вовсе не дачный поселок, а самое настоящее поселение!"

Из окна квартиры Винярских в квартале Армон а-Нацив открывался поистине марсианский пейзаж: Иудейская пустыня.

- Мы видели большую гору - некое подобие Фудзиямы, - рассказывает Инна. - Я спрашиваю мужа: "Как ты думаешь, что это? Вряд ли в этом районе можно обнаружить вулканическую активность". Муж ответил: "Не знаю". А вскоре кто-то из друзей свозил нас в Бейт-Лехем. Посмотрели мы оттуда на "Фудзияму" и выяснили, что это - Иродион!

"Русский" костяк

Поначалу в "ядро" будущего поселка записались две семьи – Винярские и Бабели.

- Мне не нравилось, что в "ядре" одни "русские" и что ходят слухи о строительстве дачи, - говорит Инна. – Возможность основать поселение Ткоа подвернулась случайно. Я была дома, мыла посуду. Вдруг звонит человек из "Гуш-Эмуним" (сейчас это движение называется "Амана") и спрашивает: "Есть ли в ядре у Рахель Инбар лишние люди?"

"Лишних людей, - отвечала Инна, - нет нигде, а в чем дело?"

"Есть неподалеку от Иерусалима место, называется Ткоа".

Собеседник Винярской объяснил: в настоящее время в том месте стоят солдаты, но министр обороны Арик Шарон решил перевести военнослужащих поселенческого подразделения НАХАЛ ("Нахаль – халуци лохем") в Самарию, где предполагалось основать поселок Сарит, и если кто-нибудь хочет…

Инна не дала ему договорить:

"Мы хотим!"

- Начали организовываться: наша семья, Бабели и несколько холостяков, человек двенадцать, из ешивы рава Ицхака Зильбера, все – репатрианты из СССР, совсем "зеленые", - рассказывает Винярская. – В один из дней перед наступлением субботы повез нас Ханан Порат (благословенна его память) показать то место, на котором предполагается основать Ткоа. Приехали. Местечко крошечное - и все огорожено колючей проволокой. Смотрю сверху, с горы: внизу синеют две лужи. Значит, хотя бы вода здесь есть! Я – Порату: "Что это?" Он: "Это канализация".

Солдат и солдаток в Ткоа проживало человек пятьдесят. Жилье, вспоминает Инна, более чем спартанское: два барака с уборными во дворе (в них жили солдаты) и пять 25-метровых бетонных "кубиков", в которых ютились девушки-солдатки. На дворе стоял 1977 год…

- С солдатами мы прожили три месяца, - рассказывает Винярская. – Наши мужья потеснили военнослужащих, подселившись к ним в бараки: трехъярусные нары позволяли… Украсили новое жилище гирляндами из отнятой у нас туалетной бумаги – утащили целых три рулона, скрутили и повесили на стены.

Женщин среди будущих поселенцев было всего пять ("Лена Бабель, я, моя подруга Влада и две девочки – наши дочки"). Им солдатки уступили один "кубик": спальня, крошечный салон и некое подобие кухни.

- Солдатки очень любили, когда мы для них варили, - говорит Винярская. – Они объяснили нам, как поддерживать кашрут. Мы постоянно изобретали новые блюда. Мужья научили солдат обслуживать электрический генератор. Всё было очень симпатично.

Как-то опытные люди посоветовали Инне: "Поезжай в Сохнут и сообщи, где вы живете".

- Я поехала, - рассказывает она. - Нашла заведующего каким-то отделом. Зашла, объяснила ему про Ткоа. Он: "Впервые слышу. И что вы там хотите делать?"

Инна: "Мы там хотим жить. А делать?.. Вон у вас за спиной висит замечательная картина (всю стену действительно занимало огромное полотно с рядами цветущих яблонь). Я хочу, чтобы такой же пейзаж появился в Ткоа".

Услышав это, начальник велел Винярской обратиться в другую инстанцию.

- Видимо, тогдашнее руководство Сохнута смущало, что основывать новое поселение взялись одни "русские", - предполагает она. – Ивритом почти никто из нас не владел…

Инна быстро смекнула: чтобы вести с инстанциями диалог на равных, срочно требуется коренной израильтянин. А вскоре Винярским повезло - они познакомились с Мики Саломоном.

- Он занимался хозяйственной деятельностью в поселках, - рассказывает Инна, – и сразу полюбил нас, а мы - его.

Саломон спросил: "Что вам нужно?"

"Большой автомобиль и трактор, чтобы деревья посадить, - ответили мамаши-основательницы Ткоа, после чего нерешительно добавили: - И телефон".

Мики парировал: телефонизация - не в его компетенции, но попробует помочь.

Влада, подруга Инны, переквалифицировалась из инженеров в кухарки.

- Однажды, когда здесь еще находились солдаты, прилетел на вертолете Арик Шарон и принялся нам объяснять: не наше это место – здесь, на этом холме, будет заложен город Эфрата. Я, мобилизовав все свои знания иврита, встала и заявила: "А мы хотим основать здесь поселение сельскохозяйственного типа!" Шарон парировал: не вам решать, что здесь будет построено. Разнервничался, съел всё, что было на столе, и улетел… Впоследствии Шарон все-таки нас полюбил. Приезжал, поддерживал, воодушевлял… Что стряслось с ним к 2005 году, когда был уничтожен Гуш-Катиф?..
Поразительно…

Пауза…

- В декабре, после отъезда военнослужащих, мы заняли все пять "кубиков", - вспоминает Винярская. – Это стало для всех огромной радостью: отныне мы снова жили семьями. В столовой солдаты оставили нам посуду: огромные кастрюли, приспособление для резки картофеля – Мики Саломон не позволил им увезти с собой это добро: "Здесь люди будут жить".

Началась зима, а вместе с ней (Иудейская пустыня!) - собачий холод.

- Мы пытались, как могли, обогревать свои барачные "кубы" электропечками, питавшимися от генератора, - вспоминает Винярская. – Но удавалось это далеко не всегда.

Походная жизнь продолжалась три года. За этот период "русские" первопроходцы успели набраться сугубо израильского опыта.

- Главной нашей задачей было привлечение в Ткоа новых людей, - вспоминает Инна. – В этом нас поддерживали активисты "Гуш-Эмуним" и прежде всего - Муни Бен-Ари, основатель Кфар-Адумим, по инициативе которого мы, собственно, и приехали сюда жить. Затем из "Гуш-Эмуним" в помощь нам направили замечательного молодого человека - Ури Ариэля, сейчас он - депутат Кнессета. Детей у них с Хагит еще не было, в связи с чем они заняли в солдатском бараке целую комнату (уборная и душ - во дворе). Ури оказался человеком незаменимым: сколько у него такта, интереса к общему делу, сколько терпения…

Однажды основателей Ткоа пригласили к себе в гости первые жители Кфар-Адумим:

- Их адвокат должен был составить для Ткоа примерно такой же устав, который уже действовал в Кфар-Адумим, - рассказывает Винярская. - Устав мы сочинили. И продолжили лихорадочно искать людей, которые согласятся приехать к нам в захолустье и захотят здесь жить.

"Мы знаем, Ткоа - будет!"


Желающие - приехали! Даже несмотря на то, что добраться до Ткоа четверть века назад было непросто – не то что сейчас, когда с Иерусалимом поселок соединило шоссе, проходящее вдоль столичного квартала Хар Хома.

К моменту приезда долгожданного пополнения Инна Винярская уже занимала ответственный пост: репатриантку из России избрали секретарем поселкового совета! В марафоне по инстанциям Инну сопровождал Шило Галь из Гуш-Эциона ("К чиновникам я старалась заходить после него, - вспоминает Винярская. – Радостный, улыбчивый, обходительный, он создавал замечательную атмосферу для плодотворного общения").

- И только в коридорах министерства строительства Шило Галь предупреждал: "Здесь мы меняемся ролями: вначале заходишь ты, а потом я", - вспоминает Винярская.

Инна, мобилизовав весь свой одесский юмор, старательно играла роль Галя. Прежде, чем покинуть тот или иной кабинет, она – теперь уже на сносном иврите - произносила ключевую фразу: "Как вам повезло: вы сотрудничаете с Шило Галем". После чего на белом коне к чиновнику "въезжал" сам Галь.

Бегал с Инной по инстанциям и Пинхас Валерштейн, основатель поселка Офра, впоследствии занимавший высокие посты в Совете поселений Иудеи, Самарии и сектора Газа.

На холме в Ткоа тем временем кипела работа. Марк Винярский взял на себя обязанности ответственного за хозяйственные нужды поселка.

- Функции моей "секретарши" исполнял израильтянин Хаим Казакович, - вспоминает Инна. – Инвалид, в детстве перенесший полиомиелит, он был моей правой рукой: ездил со мной по министерствам, выбивал необходимые для поселка разрешения…

Чтобы ускорить заселение, основатели Ткоа периодически проводили самодеятельные "маркетинговые" акции: ставили в оживленных районах Иерусалима столы, на которых раскладывали фотографии Иудейской пустыни, и приглашали прохожих хоть разок посетить это дивное место - а вдруг решат остаться?!

- Когда мы немного обжились, привезли в свои "кубики" стиральные машины, - рассказывает Винярская. - Но так как питались они от генератора, а он больших нагрузок не выдерживал, нам приходилось перед каждой стиркой обойти всех соседей и заранее договориться: "Мы стираем – вы печете, а через час меняемся: мы печем, а вы включаете стиральную машину". Так и жили…

По-русски и по-американски


- Сижу я как-то у себя в конторе и вдруг слышу: на лужайке кто-то громко говорит по-английски, - рассказывает Винярская.

В те годы услышать американский диалект английского в Иудейской пустыне доводилось не каждый день.

- Выглянула и вижу: иностранцы (их довольно много) разлеглись на первой в Ткоа траве, которую мы с Владой специально посадили для детей, – вспоминает Инна. – По случаю появления первой детской площадки Мики Саломон где-то добыл, привез и установил качели. А тут… сидит на травке группа молодых людей. Жены некоторых, нисколько не стесняясь, кормят младенцев грудью, хотя все мужчины – в кипах. Дикий Запад! Я выхожу: "Здравствуйте, вы кого-нибудь ищете?"

"Мы ищем себе поселок, - объяснил на плохом иврите один из американцев. – Хотели поселиться в Кохав а-Шахар, но оказалось, что этого поселка еще не существует. Потом поехали в Элазар. Поселение вроде уже есть, но нам оно не подходит. А затем забрели сюда".

- Вот вы свой поселок и нашли! – воскликнула, просияв от счастья, Винярская.

Позднее новые соседи пригласили Инну в центр абсорбции в Гило, где они жили, пока не перебрались в Ткоа.

- Я поехала, - вспоминает Винярская. – В зале полно репатриантов из США, "вязаные кипы". Я их сходу предупредила: наш поселок смешанный, верующие соседствуют со светскими, но мы с большим пиететом относимся друг к другу: нам тоже есть чему поучиться у религиозных.

Американцы несказанно удивились: "Как же вы живете?"

Инна ответила: "Каждый варит то, что хочет. В нашем уставе так и записано: в своем дворе и доме ты вправе делать все, что тебе вздумается".

Тогда один из участников собрания, Эли Беренбойм, задал каверзный вопрос: "А если я приду к кому-то в гости и захочу у него поесть, но пища у него некашерная?"

Инна не растерялась: "Если ты такой фресер ("фресн" в переводе с идиша – "обжираться"), отправляйся в гости к тому, у кого кашерная кухня, и угощайся там".

- Постепенно мы приняли большую группу американцев, а уж они перетащили в Ткоа своих друзей, родных и знакомых, - говорит Винярская. – Огромной радостью стало рождение в Ткоа сразу двух мальчиков. Первый – сын Иегудит и Хаима Амихай, оба из Кирьят-Шмона. А второй появился в семье Беверли и Амиэля Унгеров. Он из Америки, она - из Англии, познакомились в Израиле. Свадьбу сыграли в Иерусалиме. Я была в шоке, увидев, что под хупу Беверли явилась в платье голубого цвета.

Инна: "Что с тобой - ты же невеста?"

А "Беверли" в ответ: "Нет, это не я. Невеста – моя сестра, мы близнецы!"

Тем временем в поселке начали строить капитальные дома.

- Доди Бен-Ишай, сотрудник Иерусалимского отделения минстроя, очень нам помог, - вспоминает Инна. – Поначалу завез 30 бетонных домов: комната, кухня… У нас к тому моменту была масса новых людей, но жить им негде. И первую партию домов мы решили передать новичкам. А сами отправились на поиски строительного подрядчика. Нашли. Но - не очень удачно. Да и проект оказался не самым лучшим. Впрочем, как видите, - живем, слава Богу!

Вижу. Мы с Инной ведем беседу во дворе ее дома в одном из первых кварталов Ткоа. Красноречивее всего указывают на историю поселка деревья: вон как вымахали за 20 с лишним лет - до небес!

Кому-то из поселенцев Ткоа со строительством повезло больше, другим – гораздо меньше. Например, семья Ленских (Шломо, Циля и пятеро детей) попали в лапы к подрядчику, на несколько лет отравившему им жизнь: ипотечную ссуду приходилось исправно возвращать, но "каблан" бесследно исчез и окончание строительства дома затянулось на долгие годы.

С Ленскими Инна познакомилась в начале 1993 года – в страшный для основателей Ткоа день.

- В свое время поселились у нас Лена Липкина с мужем - художником Моти Липкиным и сыновьями, - рассказывает она. – В январе 1993 года арабские террористы устроили на шоссе засаду и застрелили Моти прямо при въезде в Ткоа. После теракта мы долго сидели на том месте, где Моти застрелили. Собирались - в качестве сионистского ответа врагу - заложить там новый еврейский поселок…

Основывала новые поселения в Иудее, Самарии и секторе Газа организация "Амана", в которой Винярская проработала 20 лет. Отвечала за заселение. То есть - мобилизацию первопроходцев. В связи с этим постоянно разъезжала по поселкам.

- К основанию каких поселков вы "приложили руку"?

- Мои поселки – это Кфар-Даром, Элей Синай ну, и многие другие – Иудея, Самария, Гуш-Катиф… - произносит Инна и внезапно замолкает на полуслове. – Нет, простите, но говорить о Гуш-Катифе я не в состоянии. Не могу…

Четвертое поколение

Сегодня Ткоа представляет собой поселок городского типа – более 500 семей. Трудно поверить, что каких-то 25 лет назад не было здесь ни двух-трехэтажных домов под черепичными крышами, ни школ, ни детских садов, ни магазинов, ни спортивных площадок…

- Селиться в Иудее евреи никогда не опасались, - вспоминает Винярская, - хотя мы и пережили периоды, когда арабы обстреливали ведущую к нам дорогу. Конечно, жить на поселениях готовы далеко не все, а лишь люди особого склада. Я бы назвала их искателями приключений – в хорошем смысле слова. Сейчас в Ткоа действуют промышленные предприятия, всевозможные мастерские, кейтеринг, ресторан… Даже сельское хозяйство мы ухитрились развить – несколько семей, в основном выходцы из Франции, высадили виноград и производят замечательные вина. Что уж говорить об искусстве: например, Циля Ленская основала в Ткоа уникальную балетную школу, ее воспитанники выступают по всей стране. Развивается и туризм: наш сосед Натан Маркус отвечает за Иродион – работает в Управлении национальных парков и заповедников.

Винярская подводит черту: к настоящему моменту в Ткоа живут уже четыре поколения израильтян ("У меня здесь родились не только шесть внуков, но и две правнучки").

Наша беседа прерывается на самом интересном месте: в гости к Инне из Иерусалима приехала Михаль Слук, сотрудник Поселенческого отдела Всемирной сионистской организации (ВСО). У меня на глазах происходит трогательная встреча двух женщин, посвятивших себя поселенческому движению. Михаль много лет работает в Поселенческом отделе, а живет в Гиват Зеэве, расположенном на стратегически важной высоте по дороге в Рамаллу.

Увидев Михаль, Инна мгновенно переходит на иврит.

- Пойдем, Михаль, глянем на Иродион, - предлагает Винярская.

Женщины выходят из дому, переходят через дорогу.

По улице поселка, основанного четверть века назад в глуши Иудейской пустыни, шагают две женщины. Сильные женщины сильной духом Страны.

Гуш-Катиф возрождается на Голанах

Об изгнанниках Гуш-Катифа пишут противоречиво: либо с жалостью (с момента депортации минуло шесть с половиной лет, родившиеся летом 2005-го дети пошли в первый класс, но многие первопроходцы из Нецарим и Кфар-Даром до сих пор не имеют постоянного жилья), либо – с претензией на сенсацию (оказавшись вне привычной общины, семьи некоторых поселенцев развалились, взрослые страдают депрессиями, а подростки чувствуют себя изгоями в чуждой городской среде).

За стереотипами, однако, меркнет и напрочь пропадает главное: люди. С некоторыми из них мне довелось познакомиться в мошаве Эвней Эйтан в южной части Голанских высот.

Указатели в никуда

Причиненную изгнанием боль и горечь ощущаешь еще на подходе к караванному поселку: дорога к новому жилому кварталу – это аллея памяти. "Нецарим", "Неве-Дкалим", "Элей Синай", "Кфар Ям" написано на указателях, стрелки которых, впрочем, направлены в никуда. В прошлое, которого не вернуть.

- Вы находитесь при входе в Музей наследия Гуш-Катифа, - сообщает Пнина, уроженка Иерусалима, прожившая 40 лет на Голанах. - Основали его сами изгнанники: 24 семьи из восьми разных поселков, решившие начать жизнь с нуля здесь, на Голанах. К нам в Эвней Эйтан они приехали пять лет назад, а до того прожили год в общежитии "Мидрешет ха-Голан" в поселке Хиспин.

Вначале на Голаны перебрались семьи из Нецер-Хазани, – первого еврейского поселения Гуш-Катифа, основанного в 1977 году. В "прошлой" жизни все они были мошавниками и мечтали основать новые хозяйства. За ними потянулись на север жители снесенного с лица земли Кфар-Даром.

Чтобы украсить вход в музей, в Эвней Эйтан пригласили художника Арика Хальфона из мошава Элиад. Хальфон попросил, чтобы выселенцы передали ему по одному снимку из своего семейного альбома. Смонтировал фотографии и выложил мозаикой стену. Лишь после этого "кочевники поневоле" вытащили из контейнеров те самые дорожные указатели, которые направляют путешественников в никуда, и вбили в землю вдоль аллеи.

Постепенно, по мере того как стихала боль, в музее стали появляться вещи, за каждой из которых – целая жизнь. В основном - фотографии. А потом из документальных (вспомним лето-2005) видеокадров был смонтирован фильм. Смотришь – и сердце рвется на части.

Йосеф Хадад: линия жизни

На одной из хранящихся в музее фотографий запечатлено семейство Хадад.

- Я вырос в хайфском квартале Кирьят-Шмуэль, - рассказывает Йосеф Хадад. – В армии начал служить в НАХАЛе, затем меня перевели в разведку. В годы службы познакомился с Товой.

После демобилизации Това и Йосеф сыграли свадьбу. И хотя жена училась в Хайфском Технионе, на факультете машиностроения, Йосефу нисколько не мешала ее постоянная занятость.

- Когда Това получила диплом инженера, мы стали искать место, где нам хотелось бы жить, - вспоминает Йоси. – Поселиться в Гуш-Катифе – значит проявить подлинное еврейское благородство: новый анклав нуждался в энергичных молодых людях, сознательно решивших преодолеть в строящихся поселках все "болезни роста".

Приехав в Кфар-Даром, Хадады тут же ощутили свою востребованность. Това устроилась по специальности – руководила крупными проектами, включая стартапы в отрасли хайтека, причем не только в Гуш-Катифе, но и в городе Офаким.

- Я тем временем с головой погрузился в свою стихию: для меня превращение пустыни в цветущий сад – цель и смысл жизни, - рассказывает Хадад.

- Вы были очень молоды, не так ли?

- Сейчас мне 42 года, значит, в Гуш-Катиф мы с Товой перебрались в возрасте 26-ти лет, - подсчитывает он.

На новое место молодые супруги приехали со старшей дочерью Хели и усыновленным мальчиком.

- До того я работал в интернате для детей из неблагополучных семей, - рассказывает Йоси. – Однажды туда привезли маленького мальчика, явно не подходившего по возрасту для жизни в подростковой коммуне. Мы с Товой решили взять его домой. А когда переехали в Гуш-Катиф, ребенок поехал с нами. К тому моменту он уже стал нашим сыном, а мы – его родителями…

Готового жилья в Кфар-Дароме не было.

- Вселились мы с двумя детьми в караван, - вспоминает Йоси. – Поначалу я устроился в теплицы Кфар-Дарома наемным работником. Позднее, когда мы почувствовали, что нам удастся встать на ноги, я решился на рискованный шаг: взял в банке ссуду и построил собственные теплицы. В одной мы выращивали цветы, идущие на экспорт в Европу. В другой - экологически чистые сорта овощей…

Спустя несколько лет, когда в теплицах Хадада уже цвели экзотические цветы, грянул гром…

20 ноября 2000 года рядом с автобусом, развозящим детей в школу, взорвался начиненный взрывчаткой автомобиль. Два человека – 35-летняя Мирьям Амитай и ее ровесник Габи Битон из Кфар-Дарома, ближайшие друзья Хададов, были убиты. Девять школьников, среди них Хели (Рахель), старшая дочь Хададов, были ранены.

- Хели было восемь лет, - вспоминает отец. – Когда ее привезли в приемное отделение беэр-шевской больницы "Сорока", мы с Товой чуть с ума не сошли: вся голова в крови. Потом – слава Всевышнему – врачи сообщили, что на голове – царапина, главная проблема – нога...

Рахель Хадад и трое детей из семейства Коэн стали одними из первых жертв интифады Аль-Акса. За ними последовали другие: взрыв в иерусалимском кафе "Момент" (многие ли помнят о нем сегодня?); теракт на проспекте Хар Цион в Тель-Авиве…

Между прошлым и будущим

Трое младших детей Хададов родились уже на Голанах. Гуш-Катиф они знают только по фотографиям да по рассказам родителей, старших сестер и братьев.

- Одну из своих дочерей мы назвали Ошер - в память о солдате-репатрианте из Украины, - рассказывает Йосеф Хадад. – Звали его Ашер-Алексей Найков. В октябре 1998 года на трассе Кфар-Даром – Ацмона Леша направил свой армейский "джип" наперерез начиненному взрывчаткой автомобилю арабских террористов и спас жизнь детей, ехавших в школьном автобусе. Иначе чем подвигом порыв Найкова не назовешь. Впоследствии мы породнились с семьей геройски погибшего солдата. Живут Найковы в Хайфе. Встречаемся с ними каждый раз, когда навещаем своих родителей. Отец и мать Алексея относятся к Ошер как к своей внучке. Приезжали они к нам и сюда, на Голаны – провели у нас субботу. Как бы мне хотелось, чтобы коренные израильтяне, родившиеся, выросшие и воспитанные в этой стране, относились к своему государству так же, как относятся к нему родные Алексея Найкова, и были бы такими же сионистами и сторонниками поселенческого движения, как они…

Йосеф старается не воссоздавать в памяти детали того августовского дня 2005 года, когда жителей Кфар-Дарома (голоса офицеров, усиленные динамиками) убедительно попросили оставить свои дома и занять места в автобусах, которые увезут их… куда?!

- Жителям Кфар-Дарома удалось невозможное: мы не только построили процветающую сельскохозяйственную "империю", - объясняет Йоси Хадад, - но и создали очень сильную духом общину. Трудно передать, какие ощущения испытывает человек, когда его и родных буквально выкорчевывают, с корнем вырывают из той земли, служению которой он посвятил всю жизнь. В Кфар-Дароме у нас с Товой родились семеро детей…

- А сколько их сегодня?

- Десять!

- До ста двадцати каждому! - желаю я Йоси от всей души – в полном соответствии с требованиями еврейской традиции. – Младшие родились уже на Голанах?

- Да, но…

Но память о Кфар-Дароме продолжает преследовать изгнанников и на новом месте.

- Во всем поселке не было гвоздя или балки, которые я бы не знал и не помнил, - говорит Йоси Хадад. – Водопровод? Я точно знал, где проходит каждая труба. Линия электропередач… Что уж говорить о доме, в строительство которого было вложено столько души и с которым связаны самые светлые воспоминания – о молодости, любви, о том, как самозабвенно мы мечтали о будущем… А террористические атаки? Гибель ближайших друзей, ранение дочери – ничто, даже самые тяжелейшие испытания нас не сломили и не обратили в бегство. Напротив – еще больше закалили. И вдруг – депортация... Тебе начинает казаться, что все пережитые тобою трагедии, потери и испытания – все это зря. За что - за какую идею, ради какого будущего погибли в терактах наши друзья?.. Ради чего наша дочь Хели потеряла обе ноги?.. Выходит, напрасно мы, живя в плотном окружении заклятых врагов, подвергали себя опасности, рисковали жизнью - но продолжали строить, облагораживать свою землю и выращивать на ней овощи и цветы. Ведь, в конечном счете, нас изгнали с облагороженной нами земли: поселки Гуш-Катифа снесли бульдозеры.

В поисках себя

Депортация и растянувшиеся более чем на год скитания, метания и чувство полной неизвестности не сломили дух поселенцев Гуш-Катифа.

- Для нас, - говорит Йоси Хадад, - было очень важно не только продолжить заниматься именно тем, что мы умеем делать лучше всего, но и основать в Эрец-Исраэль хотя бы еще одно новое поселение. Разве не в этом глубинная суть сионизма, на идеях которого мы воспитаны?!

В первые же месяцы после падения Гуш-Катифа, пока Това с детьми ютилась вначале в беэр-шевской гостинице, а потом и в общежитии "Мидрешет ха-Голан" в Хиспине, Йоси, как угорелый, мотался по всей стране. Съездил в южную часть Хевронского нагорья – а вдруг там можно будет воссоздать теплицы? Увы… Бросился в Иорданскую долину: может, хоть там улыбнется удача?

- В Иорданской долине живет мой лучший друг, вот я и понадеялся, что мы с Товой и детьми сможем обосноваться неподалеку от него, - говорит Йоси. – Не удалось… А потом нас осенило: почему бы не попытать счастья на Голанах?.. Расстаться со своими бывшими соседями, разрушить общину Кфар-Дарома мы не в вправе: наши дети пострадали в терактах, им гораздо легче общаться с теми, кто пережил тот же ужас, что и они.

В конце концов изгнанники обосновались в мошаве Эвней Эйтан.

- Более двух десятков семей: каждый из нас – земледелец, все мы мечтали и впредь заниматься сельским хозяйством, - объясняет Йоси Хадад. – Жители Гуш-Катифа – это уникальная человеческая общность: неравнодушные, искренние, открытые. Для каждого из нас Эрец-Исраэль - это целая вселенная, наполняющая жизнь смыслом.

Неудивительно, что гуш-катифцы органично вписались в общину мошава Эвней Эйтан (часть его жителей – уроженцы Иерусалима, другие приехали по призыву правительства на Голаны – точь-в-точь как Хадады в Кфар-Даром).

Но где взять - хотя бы на время - крышу над головой?

Первые 23 "каравиллы" в Эвней Эйтан доставил Авраам Дувдевани, занимавший пять лет назад пост главы Поселенческого отдела Всемирной сионистской организации (ВСО).

- Изначально эти караваны предназначались для одного из сельскохозяйственных поселков на юге Израиля, но Дувдевани настоял, - вспоминает Эли Малка, глава регионального совета "Голаны". – Несколько телефонных звонков – и грузовики-платформы с "каравиллами" развернулись на 180 градусов, чтобы доставить жилища-времянки на Голаны.

В настоящее время на стройплощадке мошава полным ходом идут работы по подготовке инфраструктуры для нового жилого квартала. Авраам Дувдевани специально съездил на Голаны с генеральным директором Поселенческого отдела Яроном Бен-Эзрой и другими сотрудниками, чтобы удостовериться: стройка продвигается. В судьбе Дувдевани за последние пять лет тоже произошли перемены: сегодня он возглавляет уже не Поселенческий отдел, а Всемирную сионистскую организацию.

Ежевика с Голанских высот

- Спустя шесть с половиной лет после демонтажа Гуш-Катифа мы все еще остаемся в караванах, но на судьбу не сетуем, - говорит Йоси Хадад. – Есть, конечно, в отсутствии постоянного жилья определенные минусы. Летом на Голанах очень жарко, а семья у нас большая, десять детей. Приходится держать кондиционеры включенными днем и ночью. Зимы здесь холодные, это заставляет нас постоянно обогревать "каравиллу". В результате я получаю такие же счета за электричество, как владелец небольшого завода. Но выхода нет: дети должны расти в нормальных условиях.

Йоси вспоминает: в первую зиму на Голанах после первого же дождя крыша "каравиллы" протекла – вода залила все помещения, постели и вещи.

- Пришлось самостоятельно укрепить крыши – сейчас стихия нам уже не страшна, - говорит Хадад. – Старший сын отслужил в армии, вышел на гражданку и вернулся домой. Площадь каравана – порядка 106 квадратных метров. Нам в нем, конечно, тесновато (мягко говоря). С другой стороны, нам с детства прививали неприхотливость. По натуре мы – оптимисты: если сегодня трудно, значит - завтра станет легче. Главное - не опускать руки, не сдаваться.

- Чем вы занимаетесь в Эвней Эйтан?

- О, вы будете смеяться… - произносит Йоси, а глаза его тем временем излучают тот свет, который ни с чем не спутаешь: это – взгляд человека, сумевшего реализовать свой самый дерзкий план. – Я тут высадил ежевику. Южная часть Голан – райское место, с точки зрения природных условий. К июню-июлю ягода поспевает – мы снимаем урожай и отправляем ежевику в торговые сети. А в августе и вовсе распахиваем ворота перед широкой публикой: приезжают сюда целыми семьями. Сколько смогут - съедят, остальную ягоду, уложенную в коробки, - купят.

Кроме выращивания ежевики - редкой для Израиля ягоды, переселенцы занялись развитием на Голанах туризма. В мошаве Эвней Эйтан дети путешественников могут прокатиться на ослике или попрыгать на батуте. Взрослые тем временем зажарят на мангале мясо. Семьи, открывшие для себя этот заповедный уголок, ездят в Эвней Эйтан даже из центра страны, не то что с севера.

В последние годы обитатели будущего жилого массива пошли еще дальше - оборудовали циммеры. У Хададов два гостевых домика, еще два – у бывших соседей, а всего общими усилиями основатели Кфар-Дарома и других поселений Гуш-Катифа соорудили более 15 уютных циммеров.

- Мы заранее позаботились об интерьере и хорошем обслуживании: хотим, чтобы к нам на отдых приезжали не только молодые супружеские пары, но и многодетные семьи, - говорит Йоси Хадад. – Недавно, например, из США приехала целая компания американских евреев. Сын-репатриант заказал несколько домиков, чтобы его родители отпраздновали свою "золотую свадьбу" на Голанах. Частник-одиночка не в состоянии организовать прием, когда гостей много. А мы тут принимаем – общиной. Все друг другу помогают. И – никакой конкуренции.

- Возможно, этот вопрос вас покоробит, но на какие цели вы потратили денежную компенсацию, которую в свое время - пять-шесть лет назад – к месту и не к месту упоминала во всех своих публикациях "либеральная" израильская пресса?

- Да, помню, какую шумиху устроили СМИ… - подтверждает Йоси Хадад. – В преддверии "размежевания" многие поселенцы высказывали подозрения, что государственные оценщики искусственно занижают стоимость построенных нами домов. Впоследствии из-за этого наши соседи были вынуждены подать иски в суд. Тем, кто построил в Гуш-Катифе средний, по общеизраильским меркам, дом, денег могло хватить только на строительство гораздо более скромного жилья, причем – исключительно на периферии и при одном условии: если после изгнания главе семьи и его жене удалось быстро устроиться на работу. Однако далеко не всем повезло с поиском работы – многие основатели Гуш-Катифа подолгу оставались безработными и очень быстро "проели" выданную им компенсацию. Что же касается преуспевших в Гуш-Катифе частных предпринимателей, то нам уже никогда не удастся подняться на прежний уровень. Никогда…

- Почему?

- В качестве компенсации за один дунам теплицы государство выплатило нам 1000 шекелей, - объясняет Йоси. – А сегодня одно только железо, которое требуется для воссоздания в другом месте теплиц с той же площадью, обошлось бы мне не менее чем в 70.000 шекелей. Но ведь теплица – это не только металлические каркасы: это система полива, нейлоновое покрытие, подъездное шоссе, освещение, электропроводка… Кругом-бегом – более 100.000 шекелей, а в качестве компенсации мне выдали 40.000… К тому же мы, увы, не молодеем…

Внезапно Йоси Хадад резко меняет тему: нет, он категорически не готов, чтобы его жалели.

- Я не могу назвать нас несчастными или обездоленными, - говорит он. – По-моему, мы – железные. Голыми руками нас не возьмешь. Когда у тебя есть дети и ты головой за них отвечаешь, даже в безвыходной, казалось бы, ситуации ты сознаешь: завтра жена должна отправиться в лавку и купить на всю семью продукты. И ты должен, просто обязан придумать, изобрести, нарисовать себе любую работу, благодаря которой сможешь не просто прокормить семью, но обеспечить ей достойную жизнь.

С точки зрения Йоси, на Голанах изгнанникам Гуш-Катифа повезло гораздо больше, чем, скажем, их бывшим соседям, поселившимся в мошавах и в караванном городке Ницан в окрестностях Ашкелона.

- В том районе даже местным жителям найти работу сложно, а когда туда в одночасье приехали еще две с половиной тысячи человек, работы вообще не стало, - объясняет он. – А здесь, на Голанах, мы сами создали себе рабочие места. Человек, всем своим существом привязанный к земле, нигде не пропадет: проверено!..

Полет времени с художником Верой Гуткиной

В ближайшую субботу, 10 декабря, в галерее "Нора" в столичном квартале Рехавия откроется персональная выставка работ иерусалимской художницы Веры Гуткиной.

Вот как пишет о выставке сама Вера:

"Раз мне подарили птичку. Опыта общения с птичкой у меня не было, с собаками, кошками, даже с младенцами женского пола был, но не с птичками. Каждый день мне приносил открытие. Оказывается, птицы в общении очень милые и лёгкие, смелые, но вместе с тем застенчивые, очень приветливые, наивные и одновременно гордые. Мне нравилось изображать себя с маленькой птичкой на плече, но неожиданно произошла странная трансформация. Хотя я не была никогда на Дальнем Востоке, птичка по-видимому влияла, потому что на холсте появился явно китаец.

Однажды в студию пришла Илана, учительница китайского. Она даже жила когда-то в Китае и поэтому без труда узнала буддистского монаха, беседующего с птичкой. "Ты знаешь что-нибудь про Дзен?" - спросила Илана. "Немножко", - ответила я честно. "Я пришлю тебе книгу, которую мой учитель Йоэль Хофман перевёл с японского".

Сказано - сделано. Толстая книга в красном переплёте называлась "Звучание одной руки", 281 дзен задач и ответов с комментариями Йоэля Хофмана. Трудно сказать, что произошло на самом деле, кто использовал кого: книга, монах и птичка меня или я их, но факт остаётся фактом, мы все вместе дружно произвели на свет серию миниатюр.

Всё это было похоже больше на медитацию, чем на изучение. Вначале приходило цветовое решение, потом рисунок, и в конце книга зажигала искорку. В подножье фигурки дзен монаха непременно должен был быть положен кусочек земли. За эту находку глубокий поклон русской иконе. Всё равно мне не быть идеальным китайцем, родилась-то я в России. В интересах пространства миниатюры не было лучшего решения, чем эта полоска земли под ногами. Птичка тоже представляла из себя не только птичку, но и точку пересечения, род принадлежности и пространству, и небу, и святому духу и даже самому дзен монаху. Так это начиналось, четыре актёра, четыре стороны маленького холста…"

Тексты Веры, впрочем, как и ее живопись, всегда неожиданны и во многом парадоксальны. Тем и замечательны, с моей точки зрения. Признаюсь: объективно судить о творчестве Веры я не могу. Потому что дружу с ней много-много лет. И несказанно счастлива, что ее персональная выставка пройдет в Иерусалиме, где москвичка Вера Гуткина живет и работает без малого тридцать лет. Волшебная иерусалимская аура как будто создана для Веры, а Вера настолько естественно вписывается в Вечный город, мне остается только завидовать ей белой завистью.

Экспозиция в галерее "Нора" является частью международной выставки "Времени дай время", которая откроется в феврале 2012 года в Париже, в муниципальной галерее 4-го округа. В столице Франции Вера Гуткина выставляется не впервые: в свое время она там жила и работала. А в целом ее полотна экспонировались более чем на 30 выставках в нашей стране и за рубежом.

Открытие выставки "Полет времени" состоится в ближайшую субботу, 10 декабря, в 11.30. Галерея "Нора" находится в Иерусалиме на улице Бен Маймон, 9 – неподалеку от кафе "Момент".